Депеша из Тегерана №1
Воскресенье, 15 июня 2025
Последние три ночи были охвачены звуками взрывов. И здесь, в Тегеране, и по всему Ирану. Дни проходят под звуки строительных работ, машин, охладителей воздуха. То тут, то там их прерывают залпы систем ПВО. С наступлением темноты они вспыхивают в небе красным или оранжевым. Днем, однако, их не видно. Затем ты слышишь взрыв и наблюдаешь в небе переполох голубей и воронов.
Зарево каждого попавшего в медиа взрыва вызывает сенсацию, и мои входящие переполняются сообщениями от друзей и приятелей, близких и далеких, которые справляются о моем благополучии. Это много значит для меня.
Но в эти часы агонии пламя и зарево в ночном небе создают окно — позволяют белой публике разглядеть нас сквозь западную прессу и парламенты. Сенсация слишком очевидна, а зарево слишком ярко, чтобы их игнорировать. Однако и политики, и пресса не справляются с тем, чтобы обозначить контекст атаки на суверенную нацию и назвать агрессора.
Их политики и журналисты неизменно не справляются с тем, чтобы назвать число мирных жертв, или даже хуже: сомневаются в нем. Они не справляются с тем, чтобы осудить нарушение Израилем Женевской конвенции и ее дополнительного протокола, который прямо запрещает целенаправленные удары по ядерным объектам. Они не справляются с тем, чтобы занять сторону человечности и предпочитают воспроизводить язык булли и его хозяина, опасаясь, что их самих будут буллить или лишат платформы.
В основе поразительной безнаказанности сионистского булли лежит расовый вопрос. По всему миру ему аплодируют правительства белого большинства под размыто сформулированным предлогом его «права на существование», который в тот же момент предполагает отрицание нашего права на достойную жизнь. Вчера мой наставник написал горькую заметку об унизительности того, чтобы изо дня в день получать напоминание о том, насколько немыслимо легко уничтожить таких как мы.
Пресса Запада, читай: «поставщики информации для белых» — не осмеливается поставить это неравенство под вопрос, как если бы оно было высечено в камне. Они продолжают воспроизводить сенсацию зарева, не предоставляя надлежащий контекст, они публикуют нарратив булли и выделяют место под его памфлеты. Однако они склонны отвергать чувства, нарративы и гнев угнетенных как предвзятые или излишне эмоциональные. Если называть вещи своими именами, это империалистическая и колониальная непрерывность.
Помните: сионистскому булли и его союзникам очень легко убить меня и вычеркнуть мне подобных — и за это не последует никакого наказания. И они продолжат это делать. За последние десятилетия мои братья и сестры от Палестины до Йемена, от Ливана к Сирии и до Ирака, за всеми однажды вычерченными колонизатором как по линейке границами, вынесли намного больше боли. Это касается и моих двоюродных братьев и сестер в Афганистане и Пакистане. Но в этот раз булли должен заплатить за причиненную им боль. Это единственный язык, который понимают колонизаторы.
Больно видеть, как журналисты и лидеры мнений — в их числе те, кого я долгое время высоко ценил — функционируют в роли компрадоров, тем самым смазывая и приводя в движение шестерни механизма, обслуживающего повестку агрессора. Повестку, которая по существу сводится к тому, чтобы экспериментировать с постоянно обновляющимся вооружением и поддерживать работу их цепочки сбыта.
Прошлой ночью я прочитал, что Израиль с помощью США модифицировал истребители F-35, определив их как F-35l Adir, и повысил дальность полета, при котором они не требуют дозаправки и не теряют малой радиолокационной заметности — для выполнения задач на иранской земле. Представители Минобороны США, согласно цитате, сказали, что эти джеты «меняют правила игры». Игры в уничтожение критической инфраструктуры народа, игры в стирание с лица земли человеческих душ и изведение еще большего числа людей. Преступной игры, будем честны. Однако эта игра позволяет делать деньги [избранному] меньшинству. А «меняют» они ее, позволяя хозяевам еще лучше избегать ответственности.
Мне достаточно повезло: я сам выбрал остаться в Иране. Но я буду оставаться в Тегеране, хорошо осознавая, на лезвии какого ножа я балансирую. Палестина и Йемен были совестью мира последние два года, в то время как международное сообщество не оправдало надежды человечества. Занять сторону человечности — это по-прежнему вопрос совести и внутреннего стержня. И сегодня эпицентр этого вопроса находится в Иране.
Депеша из Тегерана №2
Вторник, 17 июня 2025
Береги себя, дорогая!
Еще одна бессонная ночь. Пятая с пятницы 13 июня, когда Израиль начал военную агрессию против Ирана. В 2 часа ночи меня будит особенно громкий залп систем ПВО. Пока красноватые следы ракет постепенно гаснут, я беру в руки телефон. Нариман переслал мне пост Дональда Трампа из соцсетей, указывающий «всем эвакуироваться из Тегерана». Тегеран — мегаполис, в котором живут больше 12 миллионов — это больше всего населения Израиля, включая поселенцев на незаконно оккупированных территориях [Палестины]. Куда им деться за одну ночь?
Воскресенье в Тегеране было довольно жарким, поздневесенняя температура поднималась выше 35° C. В начале дня, услышав серию оглушительных взрывов, я выглянул в окно спальни и обнаружил огромное облако дыма, растущее на фоне горной гряды на севере. Пока я на миг замер, ошарашенный и потрясенный, его сменило более крупное, светло-серое облако пыли и обломков. Оно было близко — может, в полутора километрах от меня.
Мой телефон зазвонил. Это была моя подруга Сохейла. Я не ответил, потому что снимал меняющееся облако. Она сразу же прислала сообщение: «Ты в порядке?» Тогда я понял, что дом, куда она недавно переехала, должен быть ближе моего ко взрыву, и обрадовался: значит, она сама в порядке, если может позвонить и написать мне.
Я взял с собой камеру и вышел на улицу. Дороги были переполнены машинами, поэтому я пошел к месту взрыва пешком. Чем ближе я подходил, тем гуще становилась завеса пыли в воздухе и тем тяжелее становилось дышать. Сотрудники органов безопасности и разведки растянулись в кордоны поперек основных улиц, ведущих к переулку, куда ударила бомба. Два здания на боковой улице обвалились. Пожарные, гражданская оборона и Красный Полумесяц вместе с экскаваторами продирались через завалы. Нужды вступать в разговор не было. Язык тела мужчин в оцеплении был ясен и на расстоянии в двадцать метров: не смей приближаться — любая съемка запрещена.
Я ушел оттуда и связался с коллегой-фотографом. Тот подтвердил мои догадки о запрете на съемку. Он сказал: «Только если ты уже находишься на месте происшествия, ты можешь снять несколько кадров, прежде чем прибудут спасатели и службы безопасности. Фото пострадавших, которые опубликовало ИСНА [Информационное агентство иранских студентов], появились только потому, что все произошло в двух шагах от их офиса». Это подсветило дилемму: стоит ли в таком случае помогать пострадавшим или снимать видео и фото, словно стервятник — чтобы показать миру и для истории.
Взгляды были пусты. В толпе прохожих глаза молодой женщины встретились с моими. Этот бессловесный диалог запал мне в память. Я продолжал наблюдать за дорожным движением, сидя на углу уличной развязки 7-го округа Тегерана.
У машин и мотоциклов, застрявших в пробке, явно были трудности: чтобы продвинуться вперед на несколько метров, они совершали опасные маневры. Массовая паника проявила свой зловещий облик.
Медианный возраст примерно 90-миллионного населения Ирана составляет 34 года. В последний раз из-за вооруженного конфликта Иран претерпел массовые разрушения инфраструктуры 37 лет назад, когда завершилась восьмилетняя война, последовавшая за вторжением Ирака. Таким образом, большая часть населения выросла в условиях общественного благополучия и не имеет собственных воспоминаний о тяготах, вызванных войной. Годами конфликт с Еврейским государством велся через прокси и посредников в Лева́нт (от романского глагола lever/ar/are – вставать, подниматься, в том числе о Солнце) — название в романо-германских языках Средиземноморья, преимущественно Восточного. В узком смысле используется для обозначения территорий Иордании, Ливана, Кипра, Палестины/Израиля и Сирии.. Разрушение передавалось на аутсорс. С раннего утра прошлой пятницы война пришла сюда. Несмотря на межпоколенческую травму войны, у широкой общественности в Иране нет опыта в том, как справляться с паникой, которую вызывают бомбежки, и тревогой, которую пробуждают ужас, разрушение и смерть.
Тот снаряд ударил в здание двумя улицами севернее от кондитерской, где я завсегдатай. Всего день назад, в субботу, я зашел туда после обеда за яблочно-миндальным тартом. На выходе я обменялся парой фраз с хозяином, и он пожелал мне доброго пути. Тогда я спросил полушутя, продолжат ли они работать вопреки растущей угрозе. Он ответил с улыбкой, в которой были вызов и тень тревоги: «Посмотрим!» В воскресенье кондитерская оказалась в 80 метрах позади оцепления.
В то же время моя бывшая партнерка тоже прислала мне обрывочные сообщения. Под удар попало Центральное управление полиции к северо-востоку от центра. Она живет где-то в 250 метрах оттуда.
«здесь были толчки, как при землетрясении»
«все на улице и скорые»
«в жилом комплексе рядом разбились окна»
«и они выносят раненых солдат»
«мы едем в Кередж»
На что я ответил: «Береги себя, дорогая!» — времени уточнять детали у меня не было.
Я взял мототакси и начал кружить по северной части центра города, проехав мимо трех других мест взрыва, где тяжелая спасательная техника расчищала завалы позади оцепления, растянутого силовиками в штатском. Шоссе, связующие столицу, и даже их выделенные аварийные полосы были забиты машинами, пытающимися эвакуироваться. В воздухе, зловеще контрастируя с обычной оживленностью сигналами и руганью часа пик, висела мертвая тишина. Перед каждой газовой заправкой, которую я проезжал, очереди из машин растягивались на километры. Были и более короткие очереди из людей, в основном мужчин, стоявших с 20-литровыми канистрами.
Я попросил в местной пекарне четыре лепешки. Пекарь, открытый жару печи, улыбнулся мне потной и усталой, но сочувственной улыбкой и сказал, что до этого все брали по десять-двадцать.
В то время как доверия местным СМИ мало, диаспоральные персидские медиа и знаменитости за рубежом продолжают дословно передавать угрозы военного штаба Израиля — часто не помещая их в контекст — запугивая общественность намного сильнее, чем удары.
Вернувшись домой, я заглядываю к соседям из квартиры этажом ниже. Мы обсуждаем, что о войне распространяется очень много данных, но достоверной информации не хватает, а неизвестности в избытке. К этому моменту подтверждено (в отсутствие надежных официальных цифр), что в Иране убиты 224 человека, а ранены сотни или даже тысячи.
Израиль утверждает, что наносит высокоточные удары, но с помощью американских властей и их денег терроризирует миллионы людей. За ужином мы подтверждаем, что только в Тегеране израильская армия нанесла целенаправленные удары по нефтезаводу, нефтяным цистернам, больнице, студенческому общежитию и крупному водопроводу. Возникает вопрос: в чем связь между этой критически важной инфраструктурой — а с ней и гражданскими потерями — и заявленной ядерной программой Ирана? У нас нет ответа. А Израиль его также не дает, говоря при этом, что население Ирана «не наш враг».
Понедельник начинается спокойно. Мне впервые с начала агрессии удалось как следует отоспаться. Близкие друзья остаются со мной связи, спрашивая, собираюсь я покинуть город или нет.
Я все так же советую им оставаться, потому что отъезд, по моему мнению, значит капитуляцию перед психологическим оружием Израиля. Я не вижу причин, по которым застрять в пробке на шоссе на двенадцать часов с ограниченными запасами топлива и срабатывающими над головой залпами ПВО будет безопаснее, чем остаться дома. Не говоря уже о том, что возможность уехать — это классовая проблема.
Ближе к вечеру Али, с которым мы дружим 35 лет и вместе занимаемся скалолазанием, звонит мне с вопросом: «Гость интересует?» 3-му округу, где он живет, израильская армия объявила эвакуацию. Через полчаса он приходит, чтобы остаться на ночь, и рассказывает, что в его районе удар пришелся на штаб-квартиру иранской государственной телерадиокомпании. Я слышал взрыв и видел, как в воздухе рассеивался черный дым. За ужином мы приходим к заключению, сходному с воскресным: ясности, как будет развиваться ситуация, нет. Шума много, но надежной информации очень мало. Ночью он засыпает со снотворным, а я его не принимаю, так что просыпаюсь от оглушительного звука и толчков из-за шквала ракетных атак, осыпающих наш город.
Я больше десяти лет работал фотожурналистом в зонах конфликтов. На этот раз конфликт пришел ко мне, а не я отправился к нему. Я мог бы уехать из страны в любой момент. Друзья — близкие и далекие — родители друзей за рубежом, соседи предлагали мне место в своих загородных виллах. Но кроме того, что я чувствую профессиональный долг, остаться в месте, которому я принадлежу — мой личный выбор. И этим вечером я буду поливать сад моих соседей.
Депеша из Тегерана №3. Тревоги нашей не узнаешь, пока свой сад в огне не потеряешь
Суббота, 21 июня 2025
Это было во вторник ночью: мне позвонил друг-афганец, его голос дрожал. Он сказал мне: «Меня только что освободили. Они следили за мной в городе весь день и в конце концов вломились ко мне в квартиру». Пять часов его держали в заключении, подвергали жестокому обращению и допрашивали, почему он фотографировал зловеще пустынные улицы северного Тегерана (где он сторожил оставленный жильцами дом).
Поскольку из-за расово дискриминирующих правил афганские мигранты сталкиваются в Иране с невыносимыми бюрократическими препятствиями, он пользовался моей банковской картой. Силовики изъяли у него ключи от дома работодателя вместе с картой, и вдобавок заставили его назвать пин-код. К тому моменту, когда друг смог рассказать мне об этом несколько часов спустя, они уже начали использовать ее для личных покупок, что показала история операций. Меня такой уровень коррупции в аппарате безопасности шокирует — в том смысле, что, похоже, пособники израильских спецслужб могли проникнуть в его высшие уровни, откуда и нынешняя ситуация.
Ситуация, из-за которой над иранским обществом нависло состояние страха, паранойи и ужаса. В полдень четверга на моем телефоне всплывает уведомление. Сообщение от знакомой: «Каве», — и все. Несколько лет назад она уехала из Ирана учиться в Италии. Мы не связывались полгода или дольше.
— Да? — отвечаю я.
— Ты мог бы, пожалуйста, позвонить моей маме?
Большая часть населения Тегерана эвакуировалась, после того как израильские атаки усилились в воскресенье, поэтому домашние телефоны стали бесполезны. Со среды 18 июня 2025 года ужесточились интернет-ограничения, почти достигнув шатдауна. По сравнению с обычными временами, через Иран проходит три процента от его привычного международного трафика. Мера — чтобы остановить нарастание массовой паники и минимизировать последствия психологической атаки. В результате связаться с близкими из-за рубежа стало той еще задачей.
Поскольку небо расчистили, а рейсы отменили, мой сосед, ведущий бизнес в Омане, застрял в Маскате. У его жены, дочери и брата тоже нет способа связаться с ним отсюда. Мне весьма повезло: мой ВПН для обхода интернет-ограничений все еще работает и я не отрезан от мира. Так что в течение дня я выполняю функцию контактного центра, передавая сообщения между друзьями и знакомыми — растянувшимся от Омана до Италии, по Германии и до Канады — и их семьями, ныне разбросанными по всему Ирану. На часах уже больше часа ночи пятницы, когда Фарназ, моя подруга, живущая в Берлине, пишет: «Богом прошу, ты мог бы позвонить моей семье?»
Оказывается, ее семья в северном Иране, а израильские военные отдали приказ об эвакуации промышленного центра Сепидруд на границе с Рештом — первым по численности городом на севере. Но телефоны ее родителей выключены. Я слышу свое же потяжелевшее дыхание.
Спустя несколько попыток мне все-таки удается дозвониться до ее бабушки. Та уверяет, что родители моей подруги находятся за пределами зоны, на которую нацелен удар. Я передаю обнадеживающее сообщение и иду спать.
На следующее утро вирусятся видео ударов по промышленному центру. Два тяжелых, оглушительных, опустошительных взрыва. Как обоснованно указывает Forensic Architecture, анализируя приказы об эвакуации, отданных к настоящему моменту, Израиль «злоупотребляет гуманитарным принципом “приказов об эвакуации”, превращая его в тактику психологического и политического террора против населения Ирана».
У меня разбивается сердце, когда я наблюдаю за тем, как за этот психологический террор эмоционально расплачиваются мои друзья и их близкие. К моменту, когда я это пишу, прошло четыре дня, как я виделся с кем-то из друзей. С Али, который искал приют на ночь из-за одного из этих уведомлений об эвакуации.
В квартале осталстался едва ли один житель из десяти. Эта разобщенность разрывает сети человеческой взаимопомощи и снабжения, делая общество, переживающее угрозу, еще более хрупким.
Но спустя неделю с начала атак мегаполис продолжает работать на запале. Пекарни каждый день готовят свежий хлеб. Многие местные продуктовые, молочные и фруктово-овощные лавки остаются, несмотря на заметный спад спроса, трудности с организацией поставок и нехватку водителей-дальнобойщиков, которые ссылаются на опасность [дороги] и семейные обстоятельства. Каждую ночь с улиц убирают едва ли существующий мусор. Воду, электричество и газ продолжают подавать. Ровный пульс притормозившего мегаполиса создает ощущение маленькой деревушки — прерываясь время от времени залпами зениток или взрывами.
Тем временем — когда нависла угроза того, что США напрямую присоединится к зверским преступлениям против суверенной нации и станет виновником масштабного разрушительного пожара, протокольные западные медиа от The New York Times до The Guardian, от Der Spiegel до Le Monde помещают на первые полосы материалы о противобункерной авиабомбе (также известной как Massive Ordnance Penetrator ‘’GBU-57"), используя схематичные иллюстрации и даже 3D-визуализации того, как она сможет достичь цели по разрушению глубоко залегающих объектов ядерного обогащения в Иране.
Материалы читаются как презентационные буклеты на выставке вооружения. Они рекламируют бункерную бомбу и подчеркивают ее возможности. Ни одна из этих статей не упоминает, что эта атака на установки, содержащие опасные силы, такие как радиоактивные вещества, станет грубым нарушением Женевских конвенций. Тем самым она будет являться преступлением против человечества, а при таком масштабе составит в соответствии с Римскими статутами военное преступление.
Больше века Иран был тестовым образцом Империи для самых гнусных методов вовлечения в конфликт: навязывания договоров, государственных переворотов, экономических санкций, саботажа, безнаказанных внесудебных расправ, кибервойны и управляемой ИИ стрельбы.
Сейчас, похоже, не только созрел момент для большой бомбы (по мнению аналитиков, специально сконструированной для иранских ядерных объектов), но и — с подъемом фашистских сил на Западе — было достигнуто согласие на умышленные военные преступления. На этот раз на Иране, кажется, тестируют возможность совершать их заранее о них объявив и не понеся за них расплату.
Эта весна подходит к концу, и небо над Тегераном полно звезд — обычно редкое зрелище из-за смога и светового загрязнения. Саади, великий персидский поэт, точно подметил: Цитата из 613-й газели Саади. В оригинале поэта: تا خرمنت نسوزد تشویش ما ندانی Дословный перевод: «Ты не поймёшь наших тревог, пока не сгорит дотла твой урожай»..
Депеша из Тегерана №4. Ко времени, когда запоют воробьи
Среда, 25 июня 2025
Проторчав неделю у себя в районе, поздно вечером в субботу я сел на последний поезд метро, чтобы устроить ночное восхождение на хребет горы Точал, вздымающейся над северным Тегераном. На высоте примерно 2800 метров я устроил стоянку — под моими ногами распростерлась тегеранская панорама. Месяц взошел вскоре после двух, когда световое представление снарядов противовоздушной обороны и мини-дронов уже разворачивалось над загадочно спокойной столицей.
После сна под открытым небом, я проснулся ранним воскресным утром, едва мою голову припекли жесткие лучи солнца, встающего над гребнем горы. Беру телефон — и на меня обрушивается заголовок The New York Times: «США вступает в войну против Ирана». Пока ПВО были заняты мини-дронами над Тегераном, США выполнили, вероятно, один из наиболее сложных и массированных авианалетов в истории, сбросив на три иранских ядерных объекта бункерные бомбы. Заголовок-эвфемизм к злостному нарушению международного права и военному преступлению, совершенным в одночасье, кажется неуместным.
Во время спуска с горы я слышу истребители — видимо, F-16 — летающие у меня над головой. ПВО не реагируют. Несколько секунд спустя где-то в отдалении раздаются взрывы. Вернувшись в город, я чувствую, будто спустился в новый мир. Таджриш, [обычно] оживленный центр северного Тегерана, стал даже более пустым, чем неделю назад. В считанных магазинах, открывшихся на историческом базаре, нет посетителей. В метро, обычно набитом в это время под завязку, на одного пассажира — по три свободных места.
Все три объекта, по которым были нанесены удары, находились под пристальным вниманием и надзором Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ), из чего возникает вопрос: в чем была цель бомбардировок? Это что-то про унижение и демонстрацию военного превосходства? «Полное уничтожение», — с гордостью заявляет президент США.
Поздним утром понедельника я пью кофе на кухне, когда вновь слышу звуки истребителей в небе над Тегераном. Вновь, удивляюсь я, ПВО не срабатывают. Потом раздаются взрывы. Но не в непосредственной близости от меня. Я продолжаю потягивать кофе и листать ленту соцсетей. В сторис коллеги я вижу огромное облако пыли над тегеранским горизонтом. В неверии я оборачиваюсь и смотрю в окно. Но этого предвестия обломков не вижу — только легкая пыльная завеса замутняет вид на хребет Точала. Сначала я думаю, что изображение фейковое — но в итоге понимаю, что заблуждался, когда в сети появляется все больше и больше снимков.
Тегеран в осаде!
Днем Мину — моя давняя подруга, которая эвакуировалась вместе с семьей на неделю — заходит на чай: она только что вернулась в Тегеран. Мы обсуждаем психологический эффект осады. Кто-то плачет, кто-то унывает; другие справляются, но получают никому незаметные увечья — те, что ранят их душу. Она критикует то, что хотя я сохранял устойчивость и трезвость, принимая решения во время агрессии, но с ней общался грубо. Я не знаю, что сказать.
Идет девятый час, когда она уходит. Зная, как трудно может быть найти такси в опустевшем городе с наступлением темноты, я призываю ее быть как можно осторожнее — что бы это ни значило.
Уже за полночь в моей ленте соцсетей появляется красный круг, нанесенный на карту Тегерана. Рядом с ним написано на не совсем естественном фарси: «Непосредственное предупреждение для всех, проживающих в 7-м округе Тегерана в соответствии с красной выделенной зоной на прикрепленной карте».
Мой дом находится в 7-м округе. Я ходил в школу в 7-м округе. Ребенком я играл на здешних улицах в футбол, в юности ходил на свидания в зеленые скверы и кафе, а в молодости составлял компанию своей бабушке до самых ее последних дней.
В мозгу стучит адреналин. Я увеличиваю масштаб карты. Красный круг диаметром примерно 400 метров выделяет участок, известный как Пич Шемрун — старый транспортный узел к северу от главной тегеранской оси запад-восток, сейчас известной как улица Энгеляб (Революции). Это в нескольких километрах к юго-востоку от меня. Но дом Мину — в самом центре красного круга. Мы всего месяц, кажется, назад шли к нему с пиршества в местной ливерной кебабной. Это густонаселенная часть района, преимущественно с жилыми и коммерческими зданиями.
Израильские военные самолеты били по городу весь день — без предупреждения и без разбора. Они даже нанесли удар по тегеранской тюрьме Эвин, где в основном держат узников совести. Окна частных домов разбились, потолки обрушились, люстры упали. Сотни в течение дня были убиты. Теперь они выпустили это предупреждение — после полуночи — прекрасно зная, как ограничен доступ к интернету у обычного населения. Что они задумали — не считая дальнейшего устрашения населения?
Я решаю позвонить Мину и сообщить ей о предупреждении. Но я также призываю ее не паниковать и говорю, что, будь я на ее месте, я бы остался дома, но подальше от окон. В этом густонаселенном городе нет адекватного общественного убежища. В отличие от Тель-Авива, архитектура Тегерана создана не для войны. Современный Иран не подвергал вторжению или нападению никакую страну — поэтому не было надобности готовить образ мышления жителей страны к войне через ее интервенции в город.
Так что единственной опцией была бы станция метро, которое уходит довольно глубоко под землю. Как это было бы почти везде в Европе.
Полчаса спустя я взбираюсь на крышу и усаживаюсь на ее седлообразном возвышении. Я вижу, как некоторые из оставшихся соседей покидают дома: очевидно, реагируя на предупреждение. Но не имея плана, куда двигаться. Затем, совсем рядом, слышу приближающийся израильский F-16. Я ощущаю угасающие ударные волны от нескольких взрывов к юго-востоку. За ними следуют взрывы к северо-западу. Теперь как гром. Опять чувствую ударные волны. Уже отчетливые.
Я звоню Мину. Проходит пара гудков, пока она не отвечает. «Все в порядке?» — спрашиваю я. Она смеется с ноткой сарказма: «Да, почему нет? После твоего звонка мы решили совершить променад по городу. Погода отличная!» Испытав облегчение, я начинаю думать, как справляться с дальнейшей эскалацией. Но затем, ко времени, когда пение воробьев начинает заполнять сад, обрушиваются новости о перемирии, вопреки всем ожиданиям.
Утром вторника перемирие подтверждают все стороны. Двенадцать дней были кошмаром для мирных жителей обоих государств. Серьезный ущерб и человеческие жертвы понесли и иранская земля, и Оккупированные территории [Палестины]. На этот раз израильтяне не могли себе позволить устроить барбекю на вершине склона, как когда их армия бомбила Газу. У них было двенадцать долгих дней и ночей, чтобы узнать цену очередной войны, начатой их преступным правительством.
Несмотря на понесенные тяжелые потери, Иран смог сохранить переговорную силу: и с помощью действенной почти партизанской ракетной программы, которая впервые принесла реалии войны и массовых разрушений в израильские гостиные. И когда Иран пригрозил перекрыть Ормузский пролив — не кто иной как президент США Дональд Трамп отступился от риторики о смене режима и «безоговорочной капитуляции». Неясно, как долго это соглашение о прекращении огня продержится. Еврейское государство много раз подтвердило — в Газе и Ливане — свою плохую репутацию в соблюдении договоренностей.
Однако война принесла значительные военные, инфраструктурные, стратегические и психологические потери и для Ирана. Без прикрас. В то же время Израиль и США не смогли достичь ни одной из первоначально заявленных целей: несмотря на выполнение одного из самых изощренных авианалетов в истории, они отбросили иранскую ядерную программу назад в лучшем случае на несколько месяцев, по оценкам МАГАТЭ и разведки США. И тем более не уничтожили полностью.
Иранские войска заменили убитых верховных командиров опытными офицерами за полдня и продолжили противостоять самым искусным в мире армиям, вооружению и пропаганде. Иран непоколебимо выстоял перед Империей. Пусть тяжело израненный, он продолжает стоять. Со сплотившимся народом, который усвоил одну вещь: война — это личное.
Депеша из Тегерана №5. Иранские протесты — пир стервятников
Вторник, 20 января 2026
В новогодний вечер я устроил небольшие посиделки с группой близких тегеранских друзей. Событие стало поводом собраться для совместной радости, когда над недееспособным государством сошлись и нависли физическая, ментальная и финансовая депрессии. Травме от тех двенадцати дней войны и разрушения, когда в июне Израиль атаковал Иран, терроризировал население дронами, обезглавил генштаб и в конце концов унес около 1200 жизней, еще предстоит исцелиться.
Ко времени, когда мы собрались, прошло три дня, как по стране вспыхнули протесты в ответ на усугубляющийся кризис стоимости жизни. Быстрый цикл обесценивания иранского риала по отношению к доллару США сперва вызвал протесты [участников] зависимых от импорта рынков, работа которых разладилась из-за неустойчивых цен. Среди них были продавцы мобильных телефонов и аксессуаров, владельцы магазинов с телевизорами и прочей электроникой и торговцы бытовой техникой из окрестностей Тегеранского базара — пожалуй, одного из главных в Иране центров сбыта импортных товаров.
Учитывая мрачную репутацию аппарата госбезопасности Ирана в подавлении гражданского инакомыслия, его изначальная реакция на Базарные протесты была на удивление мирной — это было широко признано деэскалацией. Кадры с изначальных протестов, расходившиеся в сети, видимо подкрепляли это представление: силы безопасности едва ли были вооружены чем-то, кроме дубинок. Можно заметить нескольких солдат с устройством для метания гранат со слезоточивым газом. Обстановка на крупных перекрестках, где разместился полицейский спецназ, была довольно спокойной — не то, что во время других волнений.
Мои гости подтвердили эту оценку, и мы согласились, что развертывание сил спецназа велось активно, но ощущения массовых волнений не было. В качестве меры предосторожности правительство объявило следующие дни до 4 января «чрезвычайными выходными», официально — из-за особенно суровых холодов. Но температуры были плюсовыми, так что цель такой предосторожности была очевидна: оставить банки, а значит и рынки закрытыми в попытке стабилизировать стоимость валюты.
Одним днем правительство договорилось о реформе мер по субсидированию важнейших товаров, включавших крупы, красное мясо и удобрения. До этого их импортеры приобретали доллары по субсидированной ставке, которая должна была обеспечить рыночное предложение этих товаров по доступной цене. Но с циклом обесценивания риала выборочные бенефициары субсидированных «зеленых» обрели растущую мотивацию продавать их на черном рынке, так что субсидии стали довольно плохо выполнять свое предназначение — регулировать рынок.
С внезапной реформой правительство отказалось от принципа субсидирования товаров, за исключением медицинских, в надежде стабилизировать стоимость национальной валюты, обеспечив ее той долларовой массой, которую сэкономит реформа. Хотя такая мера может быть эффективной в долгосрочной перспективе, в момент внедрения она привела к высокой инфляции цен на важнейшие товары. Цена растительного масла за день выросла вчетверо, курицы и яиц — почти удвоилась.
Предвидя немедленную инфляцию и с тем, чтобы смягчить ее удар, реформа установила прямую ежемесячную субсидию в 10 миллионов риалов (около 6,5 долларов на момент написания [и … на момент публикации]) каждому гражданину Ирана. С учетом того, что даже после описанного повышения цен продовольственная корзина на 2000 калорий, включающая ежедневно целых 60 граммов белка, стоит около 70 миллионов риалов в месяц, субсидия около 15% от этой суммы — это ощутимая фискальная мера. Пока что речь шла о математике и экономике — но сами по себе они не смягчают шок, вызванный взлетом цен. И они точно не помогают справиться с утратой покупательской способности, которая изначально существовала из-за неуемного применения неолиберальных фискальных мер.
Вслед за Базарными протестами многочисленные протесты сформировались в малых и средних городах, многие из которых мгновенно стали насильственными. Такие отдаленные места как Азна, Кухдешт, Фуладшехр, Лордеган, Херсин, Дельфан, Нейриз, Хефшеджан, Маликшахи и Хошкбиджар начали попадать в заголовки. Все это центры провинций и периферийные города, которые многим иранцам пришлось сперва искать на карте; протестующие нацеливались на местные отделы полиции и муниципальные администрации, встречая смертоносный отпор аппарата нацбезопасности.
Помимо утраты покупательской способности к росту общественного недовольства привели систематическая коррупция, халатность, непотизм, высокий уровень безработицы, кафкианская и неэффективная бюрократия, дефицит воды, массовое загрязнение окружающей среды и, как следствие, разрушение мест обитания вкупе с разнообразными проявлениями неравенства в нефтезависимой экономике. Это более чем достаточная причина протестовать, но на этот раз в провинциальных протестах была странность в том, что у них не было четких требований, которые сочетались бы с мятежными действиями, вызвавшими ожидаемую жестокую реакцию аппарата госбезопасности. Синхронное возникновение протестов в небольших городах, отсутствующие либо оторванные от изначальных протестов требования и высокая насильственность ощущались неорганичными.
Одновременно в Тегеране и других крупных городах в разных районах сформировались микропротесты из групп в двадцать-сорок человек в темной маскировке, передвигавшихся организованно по одной схеме и скандировавших промонархистские слоганы и снимавших себя сзади, при том что многие были в худи. Лишь с тем, чтобы исчезнуть несколькими минутами спустя. Но эти изначальные протесты были с упоением раздуты в соцсетях и превознесены традиционными западными СМИ намного выше их значимости в моменте — до той степени, что обычным жителям Ирана казалось, будто они живут в другом регионе. Несмотря на всю справедливую критику, правительство пыталось стабилизировать экономику, но онлайн-шумиха не утихала — вызываемая расколотой оппозицией за рубежом, коршунами высочайшего полета из числа американских и израильских политиков, а также драматичными ИИ-сгенерированными изображениями, широко распространяемыми онлайн-сетями ботов. Начальными признаками диверсионного зарубежного вмешательства были аккаунт в X, относящийся к израильской службе внешней разведки, Моссаду, высказывавшийся в поддержку уличных протестов на фарси и подтвердивший свое физическое на них присутствие. А также то, что бывший директор ЦРУ Майк Помпео даже пожелал в посте счастливого Нового года «каждому агенту Моссада, идущему бок о бок с иранскими протестующими».
Расхождение между физической реальностью и ее проекцией в медиа углублялось до 7 января. В те дни звукосфера Тегерана разражалась вечерами около восьми, когда некоторые его жители начинали кричать «Смерть диктатору» и «Слава королю» с крыш и из окон. Другие отвечали им наперекор и с оскорблениями. За несколько минут перекличка медленно угасала, уступая место более громким звукам спаривающихся уличных кошек. Но затем сын иранского монарха в изгнании выпустил призыв к действию на четверг, 8 января, и пятницу, 9 января.
Вечером в четверг, как и в предыдущие дни, звукосфера разразилась. Но на этот раз люди в масках патрулировали кварталы и выкрикивали откровенно промонархистские слоганы. За четверть часа звукосфера успокоилась и стало довольно тихо. Но группы по двое-четверо людей, в основном в масках и темной одежде, заполняли улочки и районы, которые в противном случае в это время пустовали бы.
Было чуть позже девяти, когда внезапно тишину прервали громкие выкрики «Да здравствует Шах» и тысячи людей стремительно проследовали по главной улице моего района. «Ягоды», рассеянные по улицам, стянулись в «гроздь», продвигаясь к центру города беспрепятственно и, по-видимому, к большому удивлению госбеза. Я годами наблюдал и внимательно следил за Ираном и видел за это время разные формы протеста, гражданского недовольства и активизма в тоталитарном контексте. Но такая хорошо организованная группировка, собирающаяся с разных направлений и следующая,очевидно, к цели с почти воинственной решимостью, была чем-то новым.
Параллельно этому в сети появились первые изображения схожих массовых протестов в других районах. Часом позже доступ к интернету в Иране был полностью отрезан. Телефонные линии были также отключены, как только воздух насытился резким запахом слезоточивого газа. Кульминация трагедии приближалась.
Во время того, чему предстояло стать самым долгим интернет-блэкаутом в истории Ирана, остался доступным лишь полудействующий национальный интранет. Не только силы госбезопасности очевидным образом недооценили возможности мобилизации монархистов и их пособников, но и обычные наблюдатели и граждане поразились чрезмерным акциям. К субботе 10 января нация проснулась пропитанной кровью.
В следующие дни те, кто лично видели или слышали происходившее, рассказывали об ужасающих зверствах. Один из очевидцев рассказал мне, что в их районе было так много трупов, что власти патрулировали кварталы [, чтобы найти все,] и загружали их в пикапы. Масштаб смертей было невозможно отрицать, так что государственное телевидение показывает кадры из судебно-медицинского морга Тегерана, где груды тел ждут опознания скорбящими родственниками.
Довольно просто обвинить в убийстве тысяч исключительно режим — что и поспешили сделать многие активисты, хотя реальность кажется более сложной. Хотя большое число смертей по всей видимости стало результатом жесткого подавления протестов с использованием огнестрельного оружия, среди погибших много тех, чью смерть вызвали раны, нанесенные ножами, резаками для ковров и другими импровизированными клинками. Есть и те, в кого стреляли с близкого расстояния. Еще те, кто скончались от ожогов. И это не исключительные случаи, ограниченные Тегераном или отдельным районом, а по всей стране можно насчитать множество тел тех, кто погибли от ран, которые никак не соотносятся с версией действий толпы или подавления протестов. Для сил госбезопасности не было никакого смысла рисковать травмами при физическом контакте, если их подразделения получили де-факто карт-бланш на стрельбу на поражение с безопасного расстояния.
Взвешивая эти наблюдения, [отмечу:] по всей стране синхронно действовали хорошо организованные неопознанные группы [протестного] актива, готовые к жестким столкновениям с силами госбеза. Мой доверенный контакт готов присягнуть, что видел группы актива из десятков людей, вооруженных клинками. Контакт также сообщает, что описанная группа вступала в бой со спецназом, когда обычные протестующие рассеивались из-за невыносимых концентраций слезоточивого газа. Другой свидетель видел группы, которые активно препятствовали массам протестующих рассеиваться после столкновений со спецназом, замыкаясь вокруг них в цепь. Третий человек рассказал мне, что лобовое стекло его машины разбилось вдребезги от удара брошенным в них «дымящимся предметом».
Уровни жестокости, которую можно было наблюдать на протяжении серии этих буйств, не имели прецедента в поздней истории Ирана. Синхронность протестов 8 и 9 января по всей стране, аналогичные по способу разрушения городской инфраструктуры и устранение гражданских на близком расстоянии — явное указание на организованные усилия хорошо подготовленной сети. В совокупности с отсутствием четких гражданских требований протестующих независимому наблюдателю это скорее напомнит целенаправленные усилия по дальнейшей дестабилизации Ирана во время нескольких кризисов. С учетом упомянутых высказываний представителей США и Израиля вместе с прямым вербальным вмешательством со стороны президента США Трампа и премьер-министра Израиля Нетаньяху, версия об иностранном вмешательстве отнюдь не надумана — и с точки зрения истории современного Ирана оно не было бы чем-то новым.
Факт в том, что за две ночи пролилась кровь тысяч. Факт в том, что тысячи семей оплакивают близких и тысячи все еще пытаются связаться с пропавшими родными в лабиринтах иранской судебной системы, которая требует реформ. Люди заплатили высокую личную цену за гражданские протесты в Иране, но время показало, что они действительно могут запустить общественные перемены.
Если бы иранское государство запустило прозрачное расследование событий и с этой целью пригласило иностранных наблюдателей, это послужило бы его собственным интересам. У меня разрывается сердце, когда я иду по Тегерану и прохожу мимо некрологов юношей и девушек — подростков, мечтавших о лучшем будущем, но ставших пушечным мясом империалистических интересов. Этот кровавый январь должен стать горьким уроком в назидание иранскому государству — тщательно разбираться с коррупцией в собственных рядах и поддерживать возможность гражданского диалога и требований. Таким образом оно будет стремиться объединять людей, твердо стоявших за страну, когда в прошлом июне на нее пришлась агрессия Израиля и США. В ином случае эти протесты могли оказаться лакмусовой бумажкой сирийского сценария — пир стервятников, который мы уже видели.