Начало академического пути
«Меня зовут Николай Федорович, а по-татарски: «Пора» по-хакасски значит «сивый». В то время как И. Кокова упоминает, что, по семейным легендам, у новорожденного был сивый чубчик (Кокова, 1993, с. 7), Т. Гарипов предлагает переводить это имя как «Волк» (Гарипов, 2016, с. 34). Впрочем, эти две трактовки не противоречат друг другу.»[1], — так начинает свою автобиографию для энциклопедического словаря русских писателей и ученых Николай Катанов. Расшифровывая уже одну эту фразу, можно обнаружить парадоксы российской колониальной истории. Так, выражением «по-татарски» Катанов сообщает нам, что в дореволюционной России татарским могли называть любой язык тюркской языковой семьи. Параллельное использование семейного имени, данного в коренной среде, и христианского, которое предназначено для документов и прочих формальных поводов, — еще одна колониальная практика.
Будущий ученый был младшим — третьим — ребенком в семье Улусы — это административные единицы, поселения, существовавшие в Хакасии в период Российской империи. писаря Федора Катанова из Сагайцы — название одной локальных групп хакасов. и Марии Кизековой (хакасское имя Чамах) из Качинцы — название одной из локальных групп хакасов. «колена Имеется в виду род — «сööк» по-хакасски — Пюрют, то есть она вела происхождение от мужчины по имени Пюрют.»[2]. «В теплую половину года я с родителями жил на летнике в Сагайской степи, открытой со всех сторон, а в холодную половину года жил на зимнике на самом берегу Абакана близ озера Саркагель. Близ зимника находились сенокосные луга. Летом я с прочими детьми смотрел за овцами и телятами».
Его отец рано умер, и мальчик воспитывался в семье дяди, который был фактически местным представителем имперской власти. Дядя Ефим Семенович Катанов значился как письмоводитель местной думы, лавочник, церковный староста. Однажды он провел обряд коллективного крещения среди своих односельчан — «до 3003 инородцев», за что был пожалован медалью[3]. Христианизация была одновременно целью и средством действий имперской администрации среди всего нерусского населения Российской империи. Если по поводу последователей ислама как монотеистической религии российские чиновники вели сложные дискуссии, то в отношении тех групп коренных, которые практиковали шаманизм и общались с божествами рек, гор, лесов и урочищ, вердиктом были исключительно русификация и крещение[4].
Обычно о Катанове говорят как о первом профессоре хакасского происхождения. Но было бы нечестно умолчать о том факте, что во всей Российской империи Катанов был вторым по счету ученым «инородческого» происхождения — ученым не в смысле факта проведения и написания академических работ — многие имена их известны, а именно с точки зрения обладания статусом, который был присвоен коллегиальным решением и одобрен бюрократическим аппаратом империи. Я делаю акцент на этом факте, потому что между этими двумя, Николаем Катановым и его предшественником Али Казембек (1802–1870) был рожден в семье Хаджи-Касыма, высокостатусного шиитского проповедника из Дербента, и Шараф-Нисы, дочери губернатора персидского города Решт. Казембек (в других вариантах Казем-бек, Казем Бек) получил всестороннее домашнее образование, а в 19 лет принял христианство под влиянием миссионеров из Шотландии. Факт перехода из ислама, знание европейских и восточных языков вкупе с блестящей репутацией педагога и переводчика сделали его желанным на службе в сфере образования в Российской империи. Казембек начал работу как преподаватель в Казанской мужской гимназии и в Казанском университете, а в 1841 году его назначили в Петербургский университет возглавить переведенный туда из Казани факультет восточных языков., — значительная пропасть, слагаемая из этнического происхождения, Шотландские миссионеры, которые способствовали принятию Казембеком христианства — это представители Эдинбургского Библейского общества, которые в 1802 году основали вблизи Пятигорска колонию Каррас, а затем переселились в Астрахань. Основной своей задачей проповедники называли перевод и распространение христианской литературы на местные языки., материального достатка семьи и вписываемости в мейнстрим высшего общества империи XIX века.
В 1869 году семилетним мальчиком Катанова определили в только что открывшуюся школу в селе Аскиз. После ее окончания Катанов, преодолев на лодке около 500 километров по реке Абакан, прибыл в губернский центр Красноярск, где находились учительская семинария и мужская гимназия. Следующим пунктом долгого пути к формальному образованию был университет в Петербурге, который, несмотря на постоянную нужду, Катанов закончил с похвальной грамотой. Талант, упорство и накопленные знания показали Катанова как одного из самых блестящих студентов факультета восточных языков. Казалось, карьера университетского профессора, о которой он мечтал, уже совсем близко. 1889–1892 годы Катанов провел в полевых исследованиях в Восточной Сибири, Монголии и Северном Китае. Эта научная работа была поддержана стипендией Русского Географического общества и Академии наук, поскольку выпускник рассматривался как кандидат для подготовки к профессорскому званию. Однако здесь в очередной раз университетские круги показали свои колониальные пристрастия. Хотя Катанов по всем критериям соответствовал требованиям на должность, представители ученого Совета университета не просто отклонили его кандидатуру, но и отправили письмо в Министерство народного просвещения о том, почему Катанову следует находиться в Казани и быть вовлеченным в просвещение таких же, как он, инородцев.
Казань и отчуждение
Это краткая предыстория того, как Катанов оказался в Казани. В то время как интеллектуалы стремились в столицу, Казань была своего рода оперативным центром подготовки и принятия решений. В канцеляриях столицы могли писаться какие угодно инструкции, но именно в Казани действовали те, кто эти инструкции претворяли в жизнь — или же аккуратно саботировали. Однако и в Казани Катанову пришлось столкнуться с препятствиями. Во-первых, он был назначен в Казанский университет в качестве лектора турецко-татарских наречий в экстраординарном статусе, то есть на внештатную должность с преподаванием только факультативов. От экстраординарного профессора ожидалось постоянно доказывать свою лояльность, а еще это звание предполагало более низкую заработную плату. В этом одна из причин, почему Катанову приходилось браться за любые возможности подработки, среди которых были переводы, судебные экспертизы и работа в отделе цензуры.
Во-вторых, местная интеллектуальная публика с трудом мирилась с тем, что инородец занимает место равного в их кругу, реагируя фразой «К нам скоро будут присылать дикарей»[5]. Иронизируя по этому поводу, Катанов стал подписывать свои публицистические статьи как «Д.И.К-ий». В личной переписке Катанов упоминал, как тяжело пробивать невежество университетских профессоров, которые недовольны появлением в рядах Общества археологии, истории и этнографии (ОАИЭ) плеяды новых исследователей из коренных. Университетские интеллигенты возмущались, что теперь на собраниях Общества, в котором Катанов был ученым секретарем с момента приезда в Казань, «какие-то простолюдины» рассказывали о своих опытах по составлению словарей, о документации легенд на своих родных языках и о своих археологических находках. И всё же усилия Катанова увенчались успехом: сегодня практически любое упоминание ОАИЭ будет содержать высокие оценки демократизации исследовательской работы общества в начале XX века.
Научная работа
Диссертацию Катанов посвятил лингвистическому описанию тувинского языка, который на тот момент назывался урянхайским. Опираясь на свой широчайший лингвистический багаж — по мнению биографов, он владел более чем 140 языками — он доказал, что тувинский относится к тюркской языковой семье, несмотря на значительное монгольское влияние. В частности, он сравнил собранные им образцы тувинского языка с материалами 47 тюркских языков: Чагатайский, известен также как тюрки́, староузбекский и староуйгурский — письменный и литературный язык, который массово использовался как общий среди тюркоязычного населения Российской империи., алтайским, азербайджанским, крымскотатарским, даже с языком мариупольских греков. Диссертация, опубликованная в двух томах[6], получила широкий отклик в академическом мире. Общий же список публикаций Катанова насчитывает, по разным данным, не менее 320 работ, при этом десятки неопубликованных рукописей хранятся в обширных архивных собраниях в нескольких городах и странах. Проданное им в 1912 году почти десятитысячное собрание книг и рукописей заложило основу для института тюркологических исследований в Стамбульском университете. Надо сказать, Катанов не скупясь покупал предметы и щедро жертвовал их музеям и библиотекам. Его дарения до сих пор украшают экспозиции во множестве городов, включая родные ему музеи в Абакане и Минусинске.
Воспоминания современников
Вероятно, мы никогда не узнаем, что испытывал Катанов, сталкиваясь на своем пути со всеми несправедливостями в эпоху, когда понятие расизма еще не было четко сформулировано. Реагировать на расистские выходки ему помогал юмор. Как пишет Иван Евгеньевич Барашков-Эпчелей (1890-1958) — журналист из Хакасии, который был знаком с Катановым и оставил очерки о нем., однажды какой-то чиновник на пристани принял профессора Катанова за носильщика. Катанов со словами «А пожалуйста, Ваше превосходительство» поднес чемодан до каюты парохода и спокойно положил в карман заработанный полтинник. Чуть позже Катанов вышел к ужину в мундире действительного статского Звание действительного статского советника Катанов получил в 1915 году.. Пытаясь извиниться, чиновник попросил вернуть ему монету, на что Катанов отказал: «ведь я его честно заработал». Другая сцена, уже из периода европейской командировки, сохранилась в письме его друга и коллеги профессора Николай Иванович Андерсон (1845-1905) — лингвист, специалист по финно-угорским языкам, работал экстраординарным профессором вместе с Катановым.. «Шел он по улице со знакомым русским из Казани и какой-то итальянец, взглянув на Н.Ф., с видом знатока громко сказал своему спутнику “Chinese!” (китаец), а Н.Ф. не растерявшись указал на казанца и произнес “Siamise!”» (сиамец)[7].
Упорство в работе непременно требовали невероятной выдержки и молчаливого терпения Катанова. В письме другу он писал о работе в Казани: «Мне в качестве преподавателя приходится вести упорную борьбу с общепринятым здесь мнением, что “инородцы обречены на вымирание, а потому (!) не следует ими заниматься”»[8]. Редкие свидетельства близких людей содержат упоминания о его чувствах. Ахмет-Заки Валиди Тоган (1890-1970) — историк, востоковед-тюрколог из Башкортостана. вспоминает горькие наставления, данные, как он полагает, в минуту душевной слабости Катанова. «Из монголов и восточных тюрков на путь востоковедения встали три человека — Доржи Банзаров (1822-1855) — востоковед, буддист, первый бурятский учёный, получивший высшее образование европейского образца, коллежский секретарь., Чокан Валиханов (1835-1865) — казахский учёный, историк, этнограф, фольклорист, путешественник, просветитель и востоковед. и я. Каждый посвятил себя полностью русской литературе. Я отрекся от шаманства и стал христианином, служу их науке. Чокан и Доржи умерли от водки, не достигнув и 35 лет, ибо наши русские коллеги ничему, кроме выпивки, нас не научили. Ты будешь четвертым человеком в этой среде, но будь осторожен»[9].
После двух революций 1917 года Катанов вместе с коллегами продолжил научную работу: преподавал в учебных заведениях, поддерживал студентов и молодых коллег, занимался музейной работой и спасением ценностей, которые могли быть иначе расхищены. В 1921 году, во время голода в Поволжье, жизнь Катанова оборвалась.
Критика
В сталинский период, через десятилетие после его смерти, имя Катанова начало использоваться как синоним для консервативных ученых: только ленивый в тот период не писал о «Катанове-монархисте» или «Катанове-реакционере»[10]. Но ведь сам профессор никогда не высказывался ни о каком политическом режиме, иными способами показывая свою позицию: там, где это было в его силах, он всегда оказывал поддержку и содействие другим коренным. Так, тюркский ученый Заки Валиди прямо пишет в своих мемуарах, что его первая книга о татарской истории была издана непосредственно благодаря тому факту, что процедурой цензурирования занимались Катанов и Николай Иванович Ашмарин (1870–1933) — востоковед, лингвист, тюрколог чувашского происхождения, близкий коллега Катанова.[11]. Только в конце 1950-х годов были опубликованы первые воспоминания, которые открыто оспорили устоявшиеся к тому моменту негативные образы.
Катанову часто ставят в вину работу в Высшее духовное учебное заведение Российской империи, существовало в 1797—1818 и 1842—1921 годы. — как преподавание, так и издательскую работу при ней. Но ведь профессор своим примером показывал студентам академии, которые в большинстве были нерусскими, что они могут весьма вольно обходиться со знанием родных языков и записывать образцы речи, составлять учебники и проводить сравнительные исследования. Журнал «Инородческое обозрение», каким бы его ни видели чиновники Министерства народного просвещения, стал желанной площадкой для своевременного обсуждения проблем образования и, например, положения женщин, вызывал восхищение у своих читателей. Другие недоумевают по поводу его участия в работе Общества трезвости, которое считается Черносотенцы — группа ультраправых организаций, действовавших в 1905-1917-е и проповедовавшие идеи самодержавия, православия и русского национализма. изданием. Здесь нужно сказать, что, помимо борьбы с последствиями алкоголизма как болезни, Катанов охотно и много писал статей на самые злободневные темы для «Деятеля» — журнала, которое издавало общество. Это подтверждает, что он не упускал возможностей высказываться там, где ему не нужно было цензурировать свое мнение.