9 января 1957 года с выпуском Указа Президиума Верховного Совета СССР «Об образовании Калмыцкой автономной области в составе РСФСР» закончилась незаконная ссылка ойрат-калмыцкого народа. Но государство еще долго продолжало политику замалчивания: этнические репрессии в официальной истории упоминались вскользь и «только в партийно-политических терминах»[1]. Многие вернувшиеся из ссылки люди продолжали стыдиться депортации, о «сибирских» годах говорили шепотом на кухнях, в кругу семьи. Открытые публичные обсуждения калмыцкой ссылки начались лишь в конце 1980-х — начале 1990-х. И только в 1991 году был выпущен закон о реабилитации репрессированных народов, который признал сталинские этнические депортации незаконными и актами геноцида[2].
В последние годы советские репрессии снова замалчиваются. В 2021 году решением Верховного суда РФ был ликвидирован «Международный Мемориал», в 2024 году был закрыт Музей истории ГУЛАГа, а в 2025 году прокуратура Магаданской области отменила десятки решений о реабилитации репрессированных людей. Поэтому сегодня особенно важно продолжать говорить об этом.
Борьба за прошлое: политики памяти в статье Федора Синицына
Хотя депортация 1943 года является неотъемлемой частью исторической памяти ойрат-калмыцкого народа, некоторые ее аспекты продолжают оставаться в тени. Например, когда мы говорим о возвращении народа из ссылки, то, как правило, не обсуждаем, почему и как калмыцкий народ смог Хотя целью деятельности активисто:к было именно восстановление национальной автономии, ликвидированной в 1943 году, в том же статусе и на той же территории, фактически автономия была образована заново. Так, границы созданной в 1957 году Калмыцкой АО не совпадали с границами ликвидированной в 1943 году Калмыцкой АССР. Кроме того, национальная автономия была образована как автономная область в составе Ставропольского края РСФСР, а не автономная республика. Калмыцкая АО была преобразована в Калмыцкую АССР в 1958 году. национальную автономию и вернуться на родину. Зачастую возвращение народа подается как прямое следствие XX съезда КПСС (в котором не участвовали делегаты от калмыцкого народа) и освещается исключительно из перспективы советской власти — через цитирование указов и постановлений. Это создает впечатление, что окончание ссылки, образование Калмыцкой АО в 1957 году[3] и преобразование ее в Калмыцкую АССР в 1958-м, а также реабилитация народа в 1991 году были просто дарованы нам властью, спущены «сверху» без нашего участия. Печально малоизвестным остается тот факт, что советская власть после XX съезда не намеревалась восстанавливать национальные автономии репрессированных народов, а за реабилитацию и восстановление калмыцкой автономии калмы:чки активно боролись и многие из них за эту деятельность поплатились годами заключения в лагерях.
В тексте я несколько раз ссылаюсь на работу Федора Синицына «Инициативная группа бывших руководящих работников Калмыцкой АССР и ее усилия по освобождению калмыцкого народа из спецпоселения (1944–1956 гг.)», и хотела бы прокомментировать ее как источник, а также на ее примере рассмотреть, как ученые способствуют воспроизведению нарративов репрессивных органов власти и лишению репрессированных народов субъектности в собственной истории.
Статья Синицына — один из основных общедоступных научных источников о Здесь и далее под Первой инициативной группой подразумевается Первая инициативная группа восстановления автономии Калмыкии, действовавшая с 1944-го по 1949 год. восстановления автономии Калмыкии. В ней ученый опирается на документы Государственного архива, большинство из которых составляют материалы НКВД и МВД.
Одним из главных недостатков статьи является удивительная некритичность при анализе высказываний и действий советского руководства. Так, анализируя мотивацию власти при принятии решения о депортации калмыцкого народа, Синицын делает вывод о том, что «у советского руководства [не было] предубеждения по отношению к калмыкам», а решение о депортации было «скоропалитель[ным] и спонтан[ным]». Основой для этого вывода служат слова Сталина о том, что «восточные народы... важны для революции», а также тот факт, что незадолго до депортации республике были выделены средства для восстановления после оккупации[4].
Стоит отметить, что ни «скоропалительность», ни «спонтанность» решения о депортации не исключают наличия предубеждений против народа. Напротив, зачастую они проявляются именно в таких сиюминутных реакциях и действиях. А природа депортации по национальному признаку подтверждает не только «предубеждение по отношению к калмыкам», но и геноцидное намерение со стороны советского руководства.
Кроме того, отсылка к словам Сталина как к надежному источнику, отражающему реальные взгляды советского руководства, представляется очень сомнительной, ведь провозглашаемые им в публичных речах и текстах ценности нередко расходились с действиями. Более того, такой подход способствует обелению и тривиализации истории этнических репрессий.
Зачастую Синицын некритично приводит показания калмыцких активистов, записанные во время допросов НКВД: «Наднеев Анджука Ботинович — участник Первой инициативной группы восстановления автономии Калмыкии. До депортации работал начальником Главлита Калмыцкой АССР. За свою деятельность в 1944 году был приговорен к 10 годам трудовых лагерей. говорил: „Неужели из нас, калмыков, не найдется один... застрелить его (Сталина. — Ф. С.)“», «Саврушев Церен Очирович — участник Первой инициативной группы восстановления автономии Калмыкии. Бывший заместитель председателя Госплана Калмыцкой АССР. За свою деятельность в 1945 году был приговорен к уголовному сроку. признался на следствии…», не учитывая, что эти показания были даны под давлением.
Так, из книги «Во глубине сибирских руд: Воспоминания и статьи (1943–1957)» известно, что сотрудники НКВД применяли к Анджуке Наднееву во время допросов психологическое давление и пытки, принуждая его оговорить себя:
Следователь без конца спрашивал: „Признаешь свою вину?“. На что Наднеев отвечал: „Ничего не признаю, ничего не совершал“. Следователь, устав от допросов, тут же, в кабинете, засыпал, а Наднеева оставлял сидеть на стуле, приставив к нему овчарку. Как только Наднеев в дремотном состоянии наклонялся в сторону, собака мгновенно реагировала лаем или укусами. И в таком мучительном положении ему приходилось сидеть до 3–4 часов утра. А дальше все начиналось по новой[5].
Федор Синицын определенно знаком с методами, применявшимися НКВД, но тем не менее не учитывает и не упоминает важнейший контекст при анализе документов ведомства.
Историки О.Л. Лейбович и А.И. Казанков ввели такое понятие как «инквизиторская антропология», чтобы описать «сумму практик, осуществляемых карательными органами», включая «практики наблюдения, агентурного осведомления, работ[у] с доносами частных лиц, допросы подозреваемых и сбор свидетельских показаний»[6]. По Лейбовичу и Казанкову карательные органы, таким образом, ненамеренно принимают роль исследователя и занимаются своего рода антропологией, хотя и имеющей определенные особенности и ограничения.
Авторы выделили отличительные черты и недостатки такого вида антропологии, например, высокую ангажированность ее авторов: инквизитор не жаждет истины, а желает «любыми доступными способами найти квалифицирующие признаки преступного деяния». Он, следовательно, «односторонен и предвзят, что обычно заставляет предположить возможность появления фальсификатов разного рода».
Лейбович и Казанков ставят вопрос о том, в каких случаях учен:ая может использовать материалы «инквизиторов», и как это можно делать этично. Так, они приводят случаи, когда, например, историю о подвергшихся репрессиям крестьянах, не знавших грамоты, мы можем получить лишь из документов, написанных их “карателями”, ведь сами крестьяне письменных свидетельств обычно не оставляли. В такой ситуации только документы «инквизиторской антропологии» могут послужить источником о событиях.
Среди репрессированных калмыков некоторые также не знали грамоты или не говорили по-русски. Активисты инициативной группы были частью интеллигенции, поэтому могли вести записи, документирующие происходящее. Однако опубликованы были совсем немногие воспоминания, вероятно, потому что долгое время обсуждать и публиковать тексты на эти темы считалось небезопасным. Многие просто не дожили до наступления в конце 80-х “периода гласности”. Поэтому о возможном участии некоторых активистов в деятельности группы мы узнали именно из документов НКВД. Лейбович и Казанков при этом подчеркивают, что использование материалов «инквизиторской антропологии» требует от ученых особой научной критичности, способности отличать правдивые данные от искажений, заложенных инквизитором.
Синицын использует и другие данные из материалов НКВД и МВД, например, на их основе он делает вывод о настроениях среди калмыцкого народа:
Часть калмыков, настроенная резко антисоветски, утверждала, что „в результате переселения калмыки вымрут“, так как их „переселили для того, чтобы... уничтожить“, „заморить с голоду“ <...> Некоторые спецпоселенцы открыто выражали свою ненависть по отношению к Сталину и сотрудникам НКВД. Проявлялись также русофобские и грузинофобские настроения (последние были инспирированы тем фактом, что Сталин „грузин и поддерживает свою национальность“). Факт депортации объяснялся тем, что „мы не нравимся русским и грузинам“.
Данные о настроениях калмы:чек сотрудники НКВД получали, как правило, из доносов, поступавших от сети агентов и осведомителей. Зачастую доносы не отражали действительность, ведь доносили в том числе для продвижения по службе, доказательства своей лояльности режиму или самосохранения. Это особенно важно в контексте репрессий, которые ставили людей в уязвимое положение перед работниками НКВД. Приведенные Синицыным данные из доносов являются типичным случаем материалов «инквизиторской антропологии», однако, полагаясь на эти источники, автор сам воспроизводит логику сотрудников НКВД, по которой даже выражение мнения о возможном вымирании народа в результате депортации трактуется как угрожающее режиму, «антисоветское».
Синицын также не учитывает, что антисоветские настроения среди народа, переживающего геноцид со стороны советской власти — это вполне нормальная человеческая реакция. Чтобы это понять, требуется проявить эмпатию к «объектам» изучения, поставить себя на их место, что, с точки зрения западной эпистемологии, не считается легитимным способом производства знания. Подход Синицына исключает из анализа неотъемлемую часть истории репрессий — эмоции репрессированных людей и психологическую травму депортации.
Обращаясь к воспоминаниям активистов, Синицын, напротив, часто подчеркивает их субъективность и предвзятость: «По мнению Андраев Дорджи Лиджи-Горяевич — участник Первой инициативной группы восстановления автономии Калмыкии. Бывший председатель Рыбакколхозсоюза Калмыцкой АССР. Автор воспоминаний о деятельности инициативной группы «Горькое прозрение наступило позже»., „такой натиск с мест... всерьез встревожил верховные власти“», «По словам Андраева, „за это народу сулили всякие блага“». Так, Синицын создает знание об истории репрессий, в иерархии которого голоса жертв этих репрессий имеют куда меньшую ценность, чем официальные документы органов власти, совершавших системное насилие над ними.
При этом автор придерживается непредвзятой позиции выборочно. Например, допускает оценочные суждения о мотивах калмыцких активистов:
Несомненно, в деятельности инициативной группы присутствовал и личный фактор. Испытав резкое падение с властных высот в маргинальную пучину, бывшие руководители Калмыкии пытались восстановить свою социально-политическую значимость, показать, возможно, прежде всего самим себе, что они по-прежнему „вожди“, которые несут ответственность за судьбу вверенного им народа.
Дорджи Андраев же описывал мотивацию группы как искреннее желание помочь народу: «Все наши мысли вертелись вокруг вопросов несправедливого выселения, трудностей жизни наших людей на спецпоселении», «Нас сблизила и сделала единомышленниками общая беда и чувство тревоги за судьбу своего народа». Синицын допускает субъективную оценку, приписывая активистам эгоистическую мотивацию, желание вернуть власть, при этом не ссылается на источники, которые могли бы подтвердить такой вывод. Этот же нарратив использовался против активистов сотрудниками НКВД, как мы увидим Из воспоминаний Д. Андраева о словах начальника отдела спецпоселений управления НКВД по Новосибирской области Г. С. Жукова: «Он возмущался: откуда мы такие выискались и кто нас уполномочил выступать в роли защитников калмыцкого народа»..
Подводя итоги, Синицын пишет:
В целом роль инициативной группы бывших руководящих работников Калмыкии в решении проблем калмыцкого народа, возникших после его депортации, не нужно переоценивать.
Статья Федора Синицына иллюстрирует более широкую проблему дискурса вокруг истории депортации калмыцкого народа и истории репрессированных народов в целом. Так, отдавая приоритет официальным источникам репрессивного государства, а не устным историям и воспоминаниям очевид:иц, многие автор:ки продолжают воспроизводить ложные нарративы — вплоть до обвинений народа в «предательстве» и массовом коллаборационизме, которые сама же советская власть впоследствии признала «Закон РСФСР от 26 апреля 1991 г. № 1107-I «О реабилитации репрессированных народов».». Например, работы известного российского историка этнических депортаций Николая Бугая страдают от схожих проблем с позициональностью. Статья о депортации калмы:чек в «Википедии» тоже почти не содержит перспективы «снизу», взгляда самих жертв репрессий — ни воспоминаний, ни информации о жестоких, бесчеловечных условиях перевозки людей, ни описаний их жизни в спецпоселении, — зато она изобилует статистикой и цитатами из документов НКВД.
Рассматривая депортацию глазами представител:ьниц государственной власти, автор:ки создают такую версию истории, в которой народ наделяется субъектностью лишь тогда, когда его обвиняют в предательстве («Указ Президиума Верховного Совета СССР от 27.12.1943 № 115/144 «О ликвидации Калмыцкой АССР и образовании Астраханской области в составе РСФСР».…»). Однако он тут же лишается ее, когда речь заходит о его борьбе за возвращение из ссылки. Например, в книге «Очерки истории Калмыцкой АССР. Эпоха социализма» 1970 года: «14 февраля 1956 г. в Москве открылся XX съезд партии, утвердивший директивы по шестому пятилетнему плану развития народного хозяйства на 1956–1960 гг. Наряду с этим съезд принял постановления, в которых намечены конкретные меры ликвидации последствий культа личности, нарушений социалистической законности. Из решений съезда вытекала необходимость восстановления автономии калмыцкого народа, что вскоре и было проведено в жизнь. Вместе со всем советским народом калмыцкий народ с огромным воодушевлением включился в социалистическое соревнование за выполнение планов шестой пятилетки». советская власть подавала повторное создание калмыцкой автономии в 1957 году — как исправление собственных ошибок, где субъектом действия была власть, а репрессированные народы воспринимались как объекты.
Этот нарратив «дарованного права на возвращение» удачно встраивается и в современную российскую национальную политику. Сегодня деятельность местной власти, коренных активисто:к и интеллектуальных элит национальных республик поставлена в жесткие рамки установленной государственной идеологии и ограничена пассивной реализацией политики центра на местах. Истории о борьбе национальных элит за право на самоопределение своего народа и об активной адвокации его интересов рассматриваются как угрожающие централизованной российской власти.
Из-за недоступности архивов НКВД и МВД я все же ссылаюсь на статью Синицына в этом тексте, но, учитывая сказанное выше, стараюсь осветить эту историю, ориентируясь на перспективу очевид:иц и свою позициональность как калмычки, а статью Синицына использую как источник информации о действиях и позиции советской власти.
«Мы не молчали»: история Первой инициативной группы восстановления автономии Калмыкии
В научных работах и книгах воспоминаний упоминаются три группы калмыцких активисто:к, боровшихся за реабилитацию: Первая и Вторая инициативные группы восстановления автономии Калмыкии, которые действовали внутри СССР, а также группа активисто:к американской калмыцкой диаспоры, которые поднимали вопрос на международном уровне.
Этот текст посвящен первой инициативной группе. Она состояла из бывших калмыцких партийных руководителей и общественных деятелей и действовала с 1944-го по 1949 год. Хотя организация не достигла всех поставленных целей за время своей работы, ее активисты заложили фундамент для будущих инициатив. Так, некоторые члены Первой инициативной группы вошли в состав Второй группы, продолжившей их дело и в результате добившейся создания Калмыцкой АО и возвращения народа домой. И самое важное: деятельность Первой инициативной группы показала, что даже в самых сложных условиях калмы:чки как народ продолжали бороться за свои права.
В первые годы Второй мировой войны немецкие войска оккупировали значительные территории европейской части СССР, включая часть Калмыцкой АССР. Оккупация калмыцких земель продолжалась с августа по декабрь 1942 года. К сожалению, советская власть впоследствии использовала эти события, чтобы оправдать депортации калмыцкого народа.
Примерно через год после освобождения территорий Калмыцкой АССР от оккупации, 27 декабря 1943 года, Президиум Верховного Совета СССР выпустил Указ № 115/144 «О ликвидации Калмыцкой АССР и образовании Астраханской области в составе РСФСР». В нем весь калмыцкий народ был обвинен в предательстве родины и коллаборационизме. На следующий день, 28 декабря 1943 года вышло постановление СНК СССР № 1432/425сс «О выселении калмыков, проживающих в Калмыцкой АССР». Операцию выселения по национальному признаку проводили группы НКВД. Территории Калмыцкой АССР были переданы соседним регионам.
Все будущие члены Первой инициативной группы были депортированы вместе с остальным калмыцким народом зимой 1943–1944 годов. В рамках операции «Улусы» в декабре 1943 года из ликвидированной Калмыцкой АССР было депортировано 93 139 человек, из них почти половина — дети[7]. Выселение калмы:чек из других областей, Ростовской, Ставропольской и Сталинградской, продолжалось до середины 1944 года. Перевозили людей в вагонах для скота по морозу. Всего в 1944 году на учет было поставлено 101 298[8] Статус «спецпереселенцев» присваивался всем депортированным калмы:чкам и другим репрессированным людям. Этот статус предусматривал ограничения в праве передвижения (привязку к назначенной местности, запрет на выезд без разрешения спецкомендатуры, нарушение которого приравнивалось к уголовному преступлению), обязанность регулярно отмечаться в НКВД, принудительный труд. калмыцкой национальности. Люди не понимали, куда и на какой срок их увозят; сотрудники НКВД, проводившие депортацию, давали не более 15 минут на сборы, поэтому многие оказались в ссылке без теплых вещей и обуви. Особенно в первые годы ссылки калмы:чки массово умирали: согласно официальной статистике, только за 1944–1945 годы умерло более 20 тысяч человек, но и эти данные могут быть неполными[9]. А к апрелю 1949 года, согласно исследованию Константина Максимова, погибло уже 30 786 человек, то есть 29,2% от всех выселенных и снятых с фронтов, или кажд:ая трет:ья[10].
Кроме выселения гражданского населения, в 1944 году с фронтов стали снимать военнослужащих калмыцкой национальности, из них более 3,4 тысяч человек были направлены в Широковский исправительно-трудовой лагерь ГУЛАГ НКВД СССР на строительство Широковской ГЭС. По официальным данным, в Широклаге всего умерло 145 калмы:чек, однако, по воспоминаниям бывшего работника отдела статистики лагеря К. Шарапова, за один год умерло 911 калмы:чек[11]. В начале 1945 года выживших широклаговцев демобилизовали и направили на спецпоселение к их семьям.
Несмотря на тяжелые условия, с первых дней ссылки бывшие калмыцкие руководители находили друг друга и объединялись. Дорджи Андраев, до депортации занимавший должность председателя Рыбакколхозсоюза Калмыкии, подробно описал в своих воспоминаниях[12] как создавалась группа:
За что страдает целый народ? Что его ждет впереди? По чьей злой воле калмыки изгнаны на вымирание? Эти и другие вопросы заставляли мучиться в поисках ответа многих моих друзей, товарищей, знакомых. <...> С первых же дней установили связи со своими товарищами, с которыми были знакомы еще дома. В первую очередь с Дорджи Утнасуновым, бывшим секретарем обкома партии по идеологии. <...> Выяснилось, что здесь собрались многие бывшие руководящие работники республиканских органов власти и ведомств. <...>
Это были люди, умеющие думать и принимать решения. Если раньше мы были едва знакомы, то здесь сошлись быстро. Нас сблизила и сделала единомышленниками общая беда и чувство тревоги за судьбу своего народа.
К весне 1944 года инициативная группа сформировалась. Поскольку организация не имела официальной структуры, ниже представлен неполный список её участников:
Основным инструментом борьбы активисты выбрали отправку писем руководству партии. Большинство участников до выселения были встроены в советские госструктуры, многие были идейными коммунистами и лично знали многих влиятельных советских чиновников. Дорджи Андраев в воспоминаниях назвал себя и своих товарищей «слеп[ыми] в своей наивной вере в [советскую] власть, в ее справедливость» и подчеркнул, что даже когда многих его знакомых выселяли из собственных домов в 1943 году они не могли поверить в происходящее и надеялись, что «это недоразумение прояснится».
Хотя Андраев и описывал свое «прозрение <...> по мере того, как все дальше на север уходил поезд от наших родных очагов» на пути в Сибирь, в его последующих воспоминаниях мы видим, что участники группы еще долго сохраняли надежду на справедливость советской власти.
Калмыцкая исследовательница Эльза-Баир Гучинова среди стратегий выживания калмыцкого народа в ссылке называет навыки составления писем, адресованных властям, и владение советским бюрократическим языком («умение говорить по-большевистски»[13]). Гучинова приводит случаи, когда бывшим калмыцким партийным работникам удавалось использовать связи, наработанные до ссылки, чтобы получить более подходящую их квалификации работу. В частности, она упоминает случай, когда письмо было направлено министру финансов СССР Арсению Звереву и просьба о назначении на работу по специальности была удовлетворена[14].
Дорджи Андраев также смог добиться назначения на работу по специальности именно потому, что умел писать обращения и обосновывать свои просьбы местным чиновникам:
Пообвыкнув немного на новом месте, мы выяснили, что совсем недалеко, в городе Барабинске, есть „Рыбакколхозсоюз“ областного масштаба и рыбтрест. Мы сразу же в комендатуру и давай проситься туда. Но не тут-то было. Отказали. Дали понять, что не мы выбираем себе место, а нам определяют, где жить. Однако складывать крылышки мы не собирались. Написали обоснованное ходатайство секретарю Новосибирского обкома партии Попову. Указали, в какой отрасли и в каких должностях работали до выселения и в каких заняты здесь. Подчеркнули, что на новом месте хотели бы быть максимально полезными, заниматься хорошо нам знакомым и любимым делом.
Попову, курировавшему рыбный промысел, наша просьба, как видно, пришлась по душе. Ответ был утвердительный и скорый.
Так, знающий систему и «большевистский язык» Андраев подчеркнул желание «быть максимально полезными», что соответствовало советской формуле ««От каждого по его способности, каждому — по его труду» — принцип социализма, вписанный в Конституцию СССР 1936 года, статья 12.». В тот период подобные обращения действительно давали результат, но в основном на местном уровне — например, при решении вопросов о назначении на работу. На письма, ставившие под сомнение решение о выселении народа, направленные в более высокие инстанции, советские власти реагировали совершенно иначе.
Из воспоминаний Дорджи Андраева:
Мы выкраивали время, хотя по разным причинам это было крайне сложно, чтобы заглянуть друг к другу, поговорить. Все наши мысли вертелись вокруг вопросов несправедливого выселения, трудностей жизни наших людей на спецпоселении. Поэтому мы были убеждены, что надо писать в Москву обо всем. В то же время была неопределенность: „Кому из партийных и государственных руководителей адресовать письмо? Дойдет ли оно по назначению? Не перехватят ли?“.
Собрания и обсуждения внутри инициативной группы вызвали интерес спецкомендатуры почти с самого начала деятельности активистов. Уже летом 1944 года членов группы стали вызывать на «беседы», в ходе которых «требовали прекратить клеветнические измышления о политике партии и правительства» и угрожали уголовными делами в случае продолжения деятельности.
В конце 1944 года арестовали Анджуку Наднеева, обвинив в терроризме и намерении убить Сталина. Затем были арестованы Иван Мацаков и Церен Саврушев.
Из докладной записки от 3 марта 1945 года начальника УНКВД Новосибирской области о работе за IV квартал 1944 год:
Некоторые из фигурантов, как Гахаев, Андраев, Манджиев, Саврушев, Наднеев, решение правительства о переселении калмыков обсуждали с антисоветских позиций, считая его политически неверным, направленным на уничтожение калмыцкого народа. <...>
Следствие по делу ведется в направлении разоблачения антисоветской националистической деятельности фигурантов и их связей[15].
«Разработка» велась в основном с помощью сети агентов и осведомителей — людей из калмыцкого сообщества, которые по той или иной причине соглашались собирать и передавать информацию спецкомендатуре. Согласно записке, к 1 января 1945 года среди калмыков-спецпереселенцев в регионе числилось 519 осведомителей.
Примечательно, что даже такие обыденные действия, как «группировались между собой», «описывали условия жизни калмыков в Сибири», начальник УНКВД трактует как опасное, «антисоветское» поведение:
Материалы агентуры, „ПК“, а также показания ряда свидетелей устанавливают, что Мацаков, Саврушев, Гахаев и другие фигуранты в течение 1944 г. группировались между собой, устраивали сборища, вечера, где обсуждали вопросы „о судьбах калмыков“, писали коллективные и индивидуальные жалобы членам советского правительства, в которых, не жалея красок, описывали условия жизни калмыков в Сибири и „доказывали“, что, будучи переселенными, калмыки обречены на умирание и уничтожение нации.
Что характерно для документа инквизиторской антропологии, в данной докладной записке сотрудник УНКВД трактует обычное поведение — «группировались между собой, устраивали сборища, вечера» — как очередное доказательство вины активистов. Именно о возможности таких искажений и фальсификаций предупреждают Лейбович и Казанков: «[д]аже самые обыденные практики, наподобие дружеской попойки, могут подвергнуться криминализации и превратиться, например, в «контрреволюционное сборище»[16].
Точно неизвестно, почему одни участники группы подверглись уголовному преследованию, а другие смогли его избежать. Вероятно, арестованы были те активисты, чьи имена уже значились в списках «неблагонадежных граждан», составленных НКВД еще до депортации. Так, Церен Саврушев и Иван Мацаков во время депортации были заранее взяты под арест по инструкции НКВД:
...Все подозреваемые лица подлежали заранее немедленному аресту. <...> об этом записано в Инструкции два раза в соответствующих пунктах.
Конечно, сотрудники НКВД, осуществлявшие выселение калмыков, имели заблаговременно такие списки. Например, в городе Элисте в список подлежащих аресту до начала операции были внесены И. М. Мацаков — бывший редактор Республиканской газеты, Ц. О. Саврушев — бывший секретарь улускома ВКП(б) и другие, числившиеся в органах НКВД как буржуазные националисты, замаскированные троцкистские элементы. В Инструкции содержался также специальный пункт относительно их поведения, и сотрудники НКВД были прямо сориентированы по отношению к таким проявлениям: „В случае попыток к организации антисоветских волынок или нападения на оперативную группу принимать меры к их ликвидации вплоть до применения в необходимых случаях оружия“[17].
Согласно воспоминаниям дочери Анджуки Наднеева, за ним также еще до депортации «был установлен контроль»[18].
Проанализировав внутренние документы из государственных архивов, Синицын обнаружил, что вышестоящие органы требовали от управлений наркоматов по Красноярскому краю, Омской и Тюменской областям усилить репрессии против «антисоветского, шпионского и бандитско-предательского элемента» среди калмыков. Это требование обосновывалось тем, что за все время после депортации не было арестовано «за политические преступления ни одного калмыка». В ответ НКВД развернул еще более активную деятельность по выявлению среди калмыков «антисоветских элементов»[19]. Здесь мы видим пример Под термином «круговое доказательство» понимается логическая ошибка, при которой автор сначала выдвигает гипотезу, а затем эту же неподтвержденную гипотезу использует в качестве доказательства. Круговое доказательство часто имеет форму: «A истинно, потому что B истинно; B истинно, потому что A истинно».: если калмы:чек выслали как «предателей», значит, среди них должны быть предатели, бандиты и другие «антисоветские элементы». Отсутствие арестов «за политические преступления» воспринималось не как доказательство невиновности народа, а лишь как признак недостаточно активной работы по «выявлению» предателей. Так, НКВД заводил новые дела по политическим статьям против калмы:чек, подтверждая обоснованность депортации.
Наднеева, Мацакова, Манджиева и Саврушева приговорили к лишению свободы на сроки от 5 до 10 лет[20] в рамках централизованного агентурного дела под кодовым названием «Паутина». Позже был также арестован и осужден на 10 лет за «антисоветскую агитацию» широклаговец Очир Нармаев.
Из воспоминаний жертв этого дела сохранились рассказы близких Наднеева о его жизни. Его (и, можно предположить, остальных арестованных активистов группы) допрашивали в нечеловеческих условиях. Описания пыток изобилуют примерами крайней жестокости: например, ночью к активисту приставляли овчарку, которая кусала его всякий раз, когда он пытался заснуть; «был еще один способ пытки — средневековый, нечеловеческий: Анджуку сажали в специально оборудованный угол, где точно на темечко постоянно капала вода, от которой испытываешь невыносимые страдания, доводящие до потери сознания и сумасшествия». В результате Анджука Ботинович оговорил себя и был приговорен к 10 годам тюремного заключения. Он отбыл срок полностью. В заключении он работал до изнеможения на лесозаготовках, тяжело заболел, у него отнялись ноги, а последние годы заключения он провел в одиночной камере. Из тюрьмы ему удалось передать на волю и отправить письмо Сталину о жестоких условиях содержания в тюрьмах, однако обращение было перехвачено, и активиста жестоко избили[21].
Несмотря на аресты коллег, группа продолжала действовать:
Эти меры мы воспринимали как показательные, предпринятые, чтобы посеять страх среди остальных калмыков, заставить всех молчать и никуда не высовываться. Но чем жестче становился режим надзора, круче меры давления, тем больше возрастало наше внутреннее сопротивление. Оно подпитывалось тем, что мы каждый день видели вокруг себя. <...> Так что многие из нас были готовы действовать, не оглядываясь на угрозы спецкомендатуры.
За время работы группы активисты написали множество коллективных и личных обращений. Первым коллективным письмом было обращение к Андрею Андрееву, секретарю ЦК ВКП(б) и председателю Комиссии партийного контроля, знакомому Дорджи Утнасунова со времен учебы в Москве.
И вот как-то явился ко мне Дорджи Баджаевич Утнасунов и категорично заявил: „Хватит выжидать. Надо писать!“ Тут же договорились направить письмо Андрееву. В стране он был очень известным человеком. <...> Д. Б. Утнасунов в период учебы в Москве слушал выступления А. А. Андреева и вынес хорошее впечатление о нем. Мы решили, что человек такого масштаба обязательно разберется в нашем вопросе и, если будет нужно, дойдет и до Сталина.
Но проходили месяцы, а ответа не было. Это, конечно, нас сильно огорчило, но не остановило. И мы продолжали писать и ждать. Все безрезультатно.
Наконец, к весне 1946 года, уже после окончания Второй мировой войны, активисты подготовили коллективное письмо И. В. Сталину. Только после рассекречивания документов стало известно, что решение депортировать калмы:чек было принято на высшем уровне и лично одобрено Хотя на самом указе о выселении от 27 декабря 1943 года не стояла подпись И. В. Сталина, известно, что о ходе операции «Улусы» Л. Берия отчитывался напрямую И. В. Сталину и В. М. Молотову (Государственный Комитет Обороны. Тов. Сталину И. В. Тов. Молотову В. М. 2 января 1944 г. // ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 1).. Однако в тот период репрессированным калмы:чкам оставалось лишь гадать, кто и почему принял решение о депортации — открыто задавать вопросы или даже обсуждать его было опасно. Возможно, участники группы надеялись, что Сталин не был лично вовлечен в решение о депортации и поэтому мог его отменить.
Письмо начинается со слов: «Дорогой и глубоко уважаемый Иосиф Виссарионович. Обращаясь к Вам, приносим наше глубокое извинение за беспокойство Вас этим письмом».
Далее следует общее описание положения калмыцкого народа:
Начиная с трагического дня утраты своей национальной автономии (и национального облика) и обрыва своей истории, калмыки, разбросанные по 3–5–10 семей по необъятной и суровой Сибири, неприспособленные и непривыкшие к этим условиям жизни, физически вымирают, терпя нужду и лишения, без родного очага и крова, терпя моральное и национальное унижение, постепенно становятся на путь физического вымирания. <...>
Хотя <...> мы выселены из веками обжитых мест наших предков и прошло уже с тех пор больше 2 лет, но мы знаем, что человеческая, гражданская совесть подавляющего большинства калмыков (мы не говорим — калмыцкого народа, ибо его нет теперь) осталась чистой, ибо калмыки были и остались, несмотря на все пережитое унижение и лишения за последние два года, советскими людьми[22].
Написанное из крайне уязвимого положения, это письмо тем не менее подчеркивает противоречие между заявленными советской властью ценностями и реальностью калмыцкого народа:
Когда мы читаем и слушаем ежедневно священные слова: братство, дружба, равноправие народов СССР, когда мы читаем бесчисленные материалы о Сталинской конституции, о нашей Советской власти, о счастливой и радостной жизни народов СССР и когда в [то же] время мы, калмыки, пытаемся сравнить свое положение с положением народов страны, живущих своей национальной жизнью, и совместим это свое положение с указанными великими принципами, просто [по-человечески], до глубины души, до боли сердца переживаем мы свое национальное горе и несчастье.
В этом обращении мы видим, что авторы старались сохранить баланс между выражением лояльности советскому режиму и честным описанием реального положения народа:
Мы потеряли теперь, после выселения в Сибирь, до 3 десятков тысяч человек, — неужели чаша страдания калмыков до сих пор не переполнена. <...>
Могут спросить, почему вымирают калмыки, несмотря на оказанную им правительственную помощь. Смертность их объясняется: огромной, почти поголовной заболеваемостью их, в первую очередь туберкулезом; далеко зашедшими материальными нуждами и лишениями, которые поглощают ту экономическую помощь, оказываемую им правительством, за которую калмыки безмерно благодарны Вам; неустроенностью семейной жизни; отсутствием родного очага; всеобщим чувством „виновности“ без действительной вины; разъединенностью калмыков; наконец, — что самое страшное и непоправимое здесь, — тоска по родным местам, уничтоженное национальное достоинство и утраченное национальное единство, политический позор, павший на них.
Заключительная часть письма представляет собой призыв восстановить справедливость в отношении калмыцких людей:
Товарищ СТАЛИН, калмыки ждут решения своей судьбы от своего правительства и от Вас, дорогой Иосиф Виссарионович. Они, еще вчера составляющие целую национальную автономию, должны быть возвращены на родные места, на родные земли, национально объединены, политически реабилитированы и экономически возрождены. Это будет еще одним проявлением торжества справедливости, которая существует в нашей Советской стране, этим самым наше правительство и Вы, тов. СТАЛИН, спасете нас, калмыков, от неминуемой гибели и дадите нам возможность окончательно и бесповоротно очиститься от пятна позора.
Завершается текст подписями авторов:
С коммунистическим приветом:
Корсункаев Церен
Гахаев Дорджи
Андраев Дорджи
29 апреля 1946 года
г. Барабинск НСО.
Примерно через месяц после отправки письма, в конце мая, в Барабинск приехал с визитом генерал-лейтенант Георгий Жуков, начальник отдела спецпоселений управления НКВД по Новосибирской области. Активистов стали вызывать к нему на допрос.
Для Дорджи Андраева этот допрос стал причиной окончательной утраты веры в справедливость советского режима:
Первым поймали меня. Внутренне я подготовился к худшему. <...>
С первых минут стало ясно, что содержание наших писем хорошо известно Жукову. Он возмущался: откуда мы такие выискались и кто нас уполномочил выступать в роли защитников калмыцкого народа. Стал обвинять меня в том, что я сочиняю всякую чушь, чтобы скомпрометировать местную власть. „Вот пишете, что в Каргатском районе какая-то семья не имеет даже крыши над головой, а вещи лежат прямо под открытым небом. Откуда такое взяли? — все более распаляясь, напирал генерал. — Ах, это видели сами!? Почему тогда не зашли в райком партии и не сказали? Где взяли такие цифры о смертности калмыков, а что — другие не умирают? Почему должны верить вашим выдумкам? Если на местах где-то не успевают похоронить трупы, так сообщите в райисполком. Там разберутся. Вместо этого пишете наверх всякие небылицы и пытаетесь доказать, что вы серьезные люди, обеспокоенные за народ. Кого хотите обмануть? Лучше подумайте о себе“, — и в его голосе звучала откровенная угроза. <...>
Стало предельно ясно, что генерала и его спутника положение калмыцкого народа не заботит. <...> Службисты были озабочены лишь одним: заткнуть нам рты. Но это была не их личная инициатива. „Стало быть, — подумалось мне, — наш народ и его судьба не интересуют саму власть, самих руководителей партии, государства, которых мы боготворим и превозносим до небес“. И я уходил из осточертевшего мне кабинета, получив еще один горький урок.
После допросов у активистов начались проблемы на местах работы: спецкомендатура принуждала работодателей избавиться от «смутьянов». Многих уволили и исключили из партии. В 1949 году одного из самых активных участников, Дорджи Гахаева, приговорили к 10 годам лишения свободы в Алтайском крае, куда он переехал, чтобы избежать преследования новосибирской спецкомендатуры.
После XX съезда КПСС в 1956 году, осудившего культ личности Сталина, участники Первой инициативной группы возобновили активность. Они направляли в Москву личные обращения с просьбами восстановить Калмыцкую АССР и позволить людям вернуться домой.
17 марта 1956 года Указом Президиума Верховного Совета был Указ Президиума Верховного Совета СССР от 17 марта 1956 г. «О снятии ограничений в правовом положении с калмыков и членов их семей, находящихся на спецпоселении»., но в этом же указе уточнялось, что калмы:чки все еще «не имеют права возвращаться в места, откуда они были выселены».
Андраев вспоминает, что некоторое время после съезда руководство партии пыталось убедить депортированных остаться в Сибири. Для этого они предлагали улучшить условия жизни и просили калмыцких членов партии повлиять на земляков:
Осудив культ личности, они не собирались возвращать в родные места депортированные народы. Поэтому во все области и края, где жили калмыки, командировали работников ЦК КПСС. А там собрали бывших руководящих работников-калмыков и членов партии. И агитировали нас отказаться от требования вернуться на прежнюю родину. За это народу сулили всякие блага. Но разве можно было так просто купить людей?! Ни один из участников таких собраний, как мне известно, не допускал и мысли о возможности такого решения.
Наконец, примерно через год после XX съезда, 9 января 1957 года, был выпущен указ «Об образовании Калмыцкой автономной области в составе РСФСР», в котором запрет на возвращение калмыков на родину был снят, а калмыцкая национальная автономия создана заново. Важно заметить, что вместо восстановления Калмыцкой АССР этим указом была образована Калмыцкая АО в составе Ставропольского края, то есть вместо республики, которая была ликвидирована в 1943 году, народ получил лишь автономную область в составе другой республики, при этом часть бывших территорий Калмыцкой АССР так и не была возвращена. Калмыцкая АО была Закон от 25.12.1958 г. «Об утверждении Указов Президиума Верховного Совета СССР „О переименовании Бурят-Монгольской Автономной Советской Социалистической Республики“ и „О преобразовании Калмыцкой автономной области в Калмыцкую Автономную Советскую Социалистическую Республику“ и о внесении изменений в статью 22 Конституции (Основного Закона) СССР». в Калмыцкую АССР 25 декабря 1958 года.
Подводя итоги деятельности группы, Дорджи Андраев пишет:
Сегодня мне не стыдно за моих товарищей-единомышленников и за себя. Мы не молчали. Наш голос в защиту своего народа, как его ни пытались заглушить, все-таки доходил до высших органов власти партии и государства. И в конце концов мы не остались без ответа.
Постановление ЦК КПСС от 24 ноября 1956 года «О восстановлении национальной автономии калмыцкого, карачаевского, балкарского, чеченского и ингушского народов» было среди прочего мотивировано так:
...В последнее время, особенно после XX съезда КПСС и снятия калмыков, карачаевцев, балкарцев, чеченцев, ингушей из спецпоселения, среди них все более усиливаются стремления к возвращению в свои родные места и восстановлению национальной автономии.
В принятии решения сыграло роль несколько факторов. Во-первых, после выхода указа об отмене режима спецпоселения 17 марта 1956 года, несмотря на еще действовавший запрет, многие калмы:чки стали самовольно возвращаться на родину. Летом 1956 года руководители управления совхозов Тюменской области отчитывались о нехватке рабочей силы из-за отъезда сотен калмыцких рабочих на родину[23]. Одним из самовольно вернувшихся был участник Первой инициативной группы Церен Корсункиев. Во-вторых, активист:ки Второй инициативной группы (как и представител:ьницы других репрессированных народов) продолжали писать письма, обращения, лично приезжать в Москву и требовать восстановить их национальную автономию.
Повлиял и тот факт, что многие калмыцкие территории пустовали и не приносили экономической выгоды государству, поэтому возвращение калмы:чек туда трактовалось как «целесообразное»[24]. В вышеупомянутой справке о положении калмыков от 14 ноября 1956 г. утверждалось, что руководители Ставропольского края, Астраханской, Сталинградской и Ростовской областей «в связи с большим недостатком рабочей силы в колхозах, совхозах и неосвоенностью части земельных угодий принимают возвращающихся калмыков, предоставляют им работу, [...] и не возражают против возвращения всего калмыцкого населения на прежнюю территорию».
Хотя на решение о восстановлении национальных автономий репрессированных народов повлияло множество факторов, давление на власть со стороны активистских групп, как на внутреннем, так и на международном уровне, определенно сыграло свою роль. Как минимум три участника Первой инициативной группы (Иван Азыдов, Есин Кокшунов и Дорджи Утнасунов) вошли в созданную в 1954 году Вторую инициативную группу восстановления автономии Калмыкии. Активист:ки Второй инициативной группы добились институционального признания и вошли в Оргкомитет по Калмыцкой автономной области, который координировал возвращение людей, их обустройство, а затем — восстановление экономики и инфраструктуры. Многие его участни:цы впоследствии заняли руководящие должности и внесли вклад в научное и культурное развитие республики.
При этом в личной, скрытой от публичного внимания жизни активисты, отбывшие уголовные сроки, испытывали последствия психологических и физических травм до самой смерти. Об этом сохранилось не так много свидетельств, в чем, возможно, играет роль гендерный фактор: в воспоминаниях калмыцких мужчин, переживших депортацию и трудовые лагеря, редко встречаются жалобы на потерю здоровья и уж тем более на психологические травмы.
Зачастую мы узнаем о телесных и психологических последствиях пережитых репрессий из воспоминаний близких активистов: детей, жен, друзей. Примером могут служить воспоминания дочери Анджуки Наднеева, в которых она описала, как травма продолжала преследовать активиста в течение всей жизни:Отец пришел из тюрьмы с расшатанной психикой. На этой почве между родителями возникали конфликты. Вскоре они разошлись.
Отец пришел из тюрьмы с расшатанной психикой. На этой почве между родителями возникали конфликты. Вскоре они разошлись.
В 1995 году в архиве КГБ Калмыкии я ознакомилась с делами отца, которые не могла читать без содрогания и слез.
Вот тогда-то я поняла, какой неиссякаемой силой, мужеством и терпением обладал мой отец. Но к тому времени его уже не было в живых: он умер от рака желудка в 1988 году. Судьба распорядилась так, что он жил страдая и умер страдая[25].
Первая инициативная группа стала институтом гражданского общества, оказавшим сопротивление угнетению и несправедливости. Их совесть не позволяла безучастно наблюдать за страданиями своего народа, и даже в безнадежной ситуации они делали все возможное. Для меня как калмычки и активистки знание о Первой инициативной группе проявляет ту скрытую историю депортации, в которой, помимо выживания, боли и унижений, была и борьба за справедливость.
Я считаю важным помнить и говорить о том, что наш народ сохранял чувство собственного достоинства перед лицом репрессий и боролся против них всеми возможными способами: от народного творчества, индивидуальной борьбы за право на образование, взаимной помощи и самовольного возвращения домой до организованного активизма. История возвращения ойрат-калмыцкого народа на родину — это не история помилования или дарованного права вернуться, а история коллективной стойкости, упорства и храбрости.
Краткая биографическая справка о некоторых участниках инициативной группы
Наднеев Анджука Ботинович (1914–1988) был приговорен к 10 годам трудовых лагерей в Новосибирске, где тяжело заболел. В 1955 году его освободили и привезли к семье в Казахстан. В 1957 году вернулся в Калмыкию.
Саврушев Церен Очирович (1910–1986) после заключения и ссылки вернулся в Калмыкию, возглавил оргбюро областного комитета КПСС Калмыцкой АО, в 1957 году был избран в областной совет депутатов трудящихся.
Мацаков Иван Мацакович (1906–1975) после заключения и ссылки вернулся в Калмыкию, преподавал в Калмыцком педагогическом институте, а затем в Калмыцком государственном университете. Автор биографических очерков «Манҗин Нимгрин келврмүдин тускар» (1959), «Нимгир Манджиев» (1962), «Аксен Сусеев» (1962), «Калян Санҗ» (1972). Соавтор книг о калмыцком фольклоре и литературе «Калмыцкие пословицы и поговорки», «Хальмг урн үгин литератур» и других.
Корсункиев Церен Корсункиевич (1909–1994) после ссылки вернулся на родину, работал главным санитарным врачом Калмыцкой АО. Автор калмыцкого словаря медицинских терминов, переводчик монголо-ойратских законов и калмыцкого фольклора, научный исследователь, автор статей о традиционной медицине калмыков, фольклоре и истории. Заслуженный врач Калмыцкой АССР, заслуженный врач РСФСР.